Strategic Initiatives
6616 stories
·
43 followers

Canada sanctions Alexander Lebedev, an ex-KGB agent who owns the Evening Standard and the Independent, and finances Novaya Gazeta, as part of Russia sanctions (Marie Woolf/Canadian Press)

1 Share

Marie Woolf / Canadian Press:
Canada sanctions Alexander Lebedev, an ex-KGB agent who owns the Evening Standard and the Independent, and finances Novaya Gazeta, as part of Russia sanctions  —  Foreign Minister Melanie Joly announced a fresh wave of sanctions against Vladimir Putin's regime on Friday, including a ban on importing Russian vodka, caviar and diamonds.

Read the whole story
bogorad
8 hours ago
reply
Barcelona, Catalonia, Spain
Share this story
Delete

Netflix to pay $59M to settle a tax dispute in Italy, where prosecutors claimed cables and servers used by Netflix amounted to physical presence in the country (Reuters)

1 Share

Reuters:
Netflix to pay $59M to settle a tax dispute in Italy, where prosecutors claimed cables and servers used by Netflix amounted to physical presence in the country  —  U.S. streaming service Netflix has agreed to settle a tax dispute with Italy, the company and legal sources said on Friday.

Read the whole story
bogorad
11 hours ago
reply
Barcelona, Catalonia, Spain
Share this story
Delete

О том, чего нет - 4, или О санкциях. Начало

1 Share
Несколько неожиданно став безработным/пенсионером, я осознал, что не могу с полной уверенностью приписать себя к какой-либо профессии - настолько, чтобы произвести впечатление на потенциального работодателя. Какие-то вещи я, как мне кажется, делать умею, но вот как их оформить в рамках стандартной классификации профессий - не знаю. Тем не менее, чаще всего меня считают экономистом, а попытки объяснить, что я себя таковым не вполне считаю - игнорируются.

Видимо, по этой причине ко мне в последние месяцы несколько раз обращались с просьбой прокомментировать санкции, введенные против России. Среди прочего были просьбы поучаствовать в некоторых популярных видеоблогах. Принять эти предложения мне непросто не только из-за той очевидной причины, что я не принадлежу к кругу тех, кто с готовностью берется прогнозировать крах российской экономики на такое-то число процентов ВВП. Мешает мне и ясное осознание своих недостатков как устного выступальщика - неумение жестко придерживаться заданной темы, ненужные длинноты, постоянные отступления. Поэтому попробую изложить то же самое в письменном виде. Такой формат имеет то неоспоримое преимущество для читателя, что посторонние отклонения легко пробежать взглядом, не тратя лишнего времени.

И, как водится, самое интересное в вопросе о санкциях - это то, чего в них нет.

Начать же проще всего с классификации. Все классификации форм человеческого поведения условные, их цель состоит только в упорядочении понимания. В данном случае мне кажется уместным рассматривать экономические санкции как часть более общего явления - реакции стран, условно называемых "западными", на неприемлемое поведение некоего государства. В каких-то случаях неприятие этого поведения находит выражение всего лишь в невключении соответствующего государства в разные программы льгот, помощи, поддержки и т.д. В более серьезных случаях принимаются адресные решения, нацеленные исключительно на данную страну.

Если речь идет о стране, которая рассматривается как воюющий агрессор, такие решения я бы очень условно разделил на три категории - официальные военные санкции, официальные экономические санкции и частные санкции.

С точки зрения властей страны, которая уже втянулась в войну, именно первая категория играет решающую роль. Это такого рода акции невоюющих стран, которые имеют целью и результатом непосредственное препятствие проведению военных действий, способствуют военному поражению этой страны.

Как мне представляется, первым и самым драматическим эпизодом таких военных санкций было неожиданное (для путинского руководства) решение Турции о закрытии черноморских проливов для прохода российских военных кораблей. Хронологию этого решения я попытался воспроизвести в соответствующем постинге. Последствия этого решения, видимо, значительны, и нельзя исключать, что они вообще могли сыграть решающую роль. Как известно, Эрдоган попытался подсластить горькую пилюлю не слишком убедительной риторикой, а российское начальство, в полном соответствии с путинской традицией заметать поражения под ковер, сделало вид, что ничего вообще не произошло, и вообще это даже России на пользу.

Следующим эпизодом военных санкций стал продолжающийся процесс вооружения Украины. Процесс этот идет своим сложным путем, и даже в тех странах, которые поставляют оружие Украине, невооруженным глазом можно усмотреть стремление некоторых кругов притормозить этот процесс. Во всяком случае, мы это наблюдаем как минимум в США и Германии, где можно говорить о практически открытом противостоянии парламентов (где поддержка Украины абсолютно доминирует) и правительств (где отношение к такой поддержке гораздо более сдержанное).

Тем не менее, эти военные санкции против России имеют место. Насколько они эффективны, могут ли быть расширены и т.д. - судить не могу. Во-первых, данные о реальных поставках, поддерживающих боеспособность украинской армии (это не только вооружение, но, очевидно, и топливо, и многое другое), по очевидным соображениям в общем случае секретны, а публике сообщаются крайне дозированно. Во-вторых, я просто не разбираюсь в военных делах и не хочу пополнять ряды диванных экспертов.

Поэтому перейду к официальным экономическим санкциям.

Как легко понять, в нашем сегодняшнем мире экономические санкции бывают или американские, или никакие. Некоторым исключением могут быть особые случаи блокады очень небольших территориально изолированных стран их недружественными соседями, но такие случаи не часты, плюс прямая блокада - это все-таки нечто большее, чем просто традиционные санкции.

В данном случае американские экономические санкции введены параллельно с санкциями ЕС, Англии, Канады, Японии, Швейцарии и некоторых других развитых стран. Вникать во все - занятие слишком трудоемкое, достаточно ограничиться американскими и европейскими.

Все их объединяет несколько общих особенностей.

Во-первых, они явным образом представляют собой импровизацию. Их не готовили и не согласовывали заранее, поэтому их вводили и продолжают вводить постепенно, каждый раз придумывая наполнение очередного раунда. Этот факт соответствует ранее высказанному предположению о том, что администрация Байдена на самом деле не верила в неизбежность вторжения и рассматривала все происходящее как часть согласованного блефа.

Во-вторых, эти санкции в очень большой степени носят символически-ритуальный характер, представляя собой то, что по-английски называется "virtue signaling". Собственно, если судить по объему текста, посвященному отдельным санкциям, то этот символический компонент, скорее всего, окажется абсолютно доминирующим.

В-третьих, некоторые из санкций оказались для путинского правительства полнейшей неожиданностью и были восприняты им крайне болезненно.

Отдельной проблемой является выяснение того, что, собственно, было принято в рамках экономических санкций, причем в случае США это особенно нетривиально.

В отличие от ЕС (и Англии), я не смог найти единого документа, в котором сводятся воедино санкционные решения США, принятые в связи с нынешней войной. Приходится подбирать вручную. Если я ничего не пропустил, то это следующие документы:



Естественно, все эти санкции представляют собой "надстройку" над уже принятыми ранее, начиная с "крымско-донбасских" санкций 2014 года и завершая недавними санкциями от апреля 2021 года (https://home.treasury.gov/system/files/126/14024.pdf) и августа 2021 года (https://home.treasury.gov/system/files/126/14039.pdf).

Бросается в глаза тщательная селективность этих санкций с попытками минимизировать их значимость. Еще один важный момент - это различие между прямыми запретами и запретами, которые провозглашаются в условном порядке, то есть когда министерству финансов делегируются полномочия ввести такой запрет по своему усмотрению. Здесь явно видна импровизационная динамика. В указе от 11 марта инвестиции в Россию относились ко второй категории, то есть еще не запрещались, но потенциальным инвесторам давался четкий сигнал о том, что они могут быть запрещены в любой момент простым актом министерства финансов. Но уже меньше чем через месяц указ от 6 апреля сделал драматический шаг вперед и явным образом прямо запретил такие инвестиции.

Далее можно смотреть на решения, принятые на уровне министерства финансов. Они собраны на специальной странице - https://home.treasury.gov/policy-issues/financial-sanctions/sanctions-programs-and-country-information/russian-harmful-foreign-activities-sanctions

В частности, там имеются четыре специальные директивы о запрете определенных трансакций, включая долговые. Директива номер 4 от 28 февраля относится к центральному банку России, о ней будет разговор ниже.

Там же имеются решения ("determinations"), принятые в рамках делегирования, то есть того, что я назвал второй категорией запретительных санкций. Этими решениями конкретизируется список секторов экономики, охваченных запретом. Конкретно, еще 22 февраля туда был включен сектор финансовых услуг (https://home.treasury.gov/system/files/126/russia_harmful_determination_20220222.pdf), 31 марта - сектора авиации и космонавтики, электроники и морского хозяйства (https://home.treasury.gov/system/files/126/russia_harmful_determination_20220331.pdf), 8 мая было запрещено оказание любого рода консультационных услуг (https://home.treasury.gov/system/files/126/determination_05082022_eo14071.pdf и https://home.treasury.gov/system/files/126/determination_05082022_eo14024.pdf).

Там же можно найти длинный список т.н. "генеральных лицензий", то есть индивидуальных разрешений для ведения действий, в общем случае запрещенных. На сегодняшний день их там, если я не ошибся в арифметике, 28 штук. По большей части они имеют целью дать возможность свернуть запрещаемые операции в более или менее организованном порядке. Например, 2 мая лицензия 30 продлила до 30 сентября операции с германской дочкой Газпрома, 8 мая лицензия 33 продлила до 7 июня платежи по операциям, связанным с российскими телекомпаниями.

Для тех, кого это все затрагивает практически, там имеются (и постоянно пополняются) бесчисленные "ответы на вопросы" (FAQ) с разъяснениями деталей. Если кому интересно, вопросы по нашей теме можно найти по линкам https://home.treasury.gov/policy-issues/financial-sanctions/faqs/topic/6626 и https://home.treasury.gov/policy-issues/financial-sanctions/faqs/search?faq-search=&field_topic_target_id=1576 (они пересекаются, но не полностью).

Наконец, там имеется несколько списков. В том числе гигантский, почти на 2000 страниц, список лиц и компаний со всего мира, так или иначе попавших под санкции, не обязательно связанные с нынешней войной (https://www.treasury.gov/ofac/downloads/sdnlist.pdf). В нем можно найти кого угодно, включая персонажа, описываемого следующим образом:

"PUTIN, Vladimir (Cyrillic: ПУТИН, Владимир) (a.k.a. PUTIN, Vladimir Vladimirovich (Cyrillic: ПУТИН, Владимир Владимирович)), Kremlin, Moscow, Russia; Novo-Ogaryevo, Moscow Region, Russia; Bocharov Ruchey, Sochi, Russia; Valdai, Novgorod Region, Russia; DOB 07 Oct 1952; POB Leningrad, Russia; nationality Russia; citizen Russia; Gender Male; President of the Russian Federation (individual) [RUSSIA-EO14024]"


Есть там и более скромный по размерам список т.н. Non-SDN (https://www.treasury.gov/ofac/downloads/mbs/mbslist.pdf), в него включены учреждения, попавшие под санкции (еще) не полностью.

На этом фоне сводные данные о санкциях ЕС более доступны и упорядочены. Конкретно, есть специальный сайт "Sanctions adopted following Russia’s military aggression against Ukraine" (https://ec.europa.eu/info/business-economy-euro/banking-and-finance/international-relations/restrictive-measures-sanctions/sanctions-adopted-following-russias-military-aggression-against-ukraine_en). Там можно посмотреть хронологию с кратким изложением (Timeline: measures adopted in 2022) и сводные нормативные документы. Этих документов два, они оба приняты в 2014 году и с тех пор дополняются. Один из них называется "Council Regulation (EU) No 833/2014 of 31 July 2014 concerning restrictive measures in view of Russia's actions destabilising the situation in Ukraine" (https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/?uri=CELEX%3A02014R0833-20220413), другой - "Council Regulation (EU) No 269/2014 of 17 March 2014 concerning restrictive measures in respect of actions undermining or threatening the territorial integrity, sovereignty and independence of Ukraine" (https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/?uri=CELEX%3A02014R0269-20220421). Линки на них не постоянные, а меняющиеся, они ведут на последние версии документов.

Похожим образом публикуются и данные об английских санкциях. Там тоже есть сводный сайт (https://www.gov.uk/government/collections/uk-sanctions-on-russia) и постоянно дополняемый правовой документ под названием "The Russia (Sanctions) (EU Exit) Regulations 2019" (https://www.legislation.gov.uk/uksi/2019/855/contents)

Японские, швейцарские и прочие санкции я, признаюсь, не смотрел.

Во всех этих санкциях, как обычно, присутствуют компоненты ритуальные, компоненты селективные, и компоненты реально значимые.

К ритуальным компонентам относятся прежде всего санкции персональные, против конкретных индивидуумов. Этих индивидуумов, в свою очередь, можно разделить на три условные группы. Первая группа - это те, кого один мой знакомый называет "клевреты и сикофанты" (естественно, Путина), то есть все его дружки-приятели, родственники-сожители, тролли и подпевалы, мастера провокаций и т.д. Другая группа - это всякие начальники, так или иначе привязанные к военно-политической машине Путина, то есть руководители военных заводов и конструкторских бюро, министры, депутаты и прочие. Наконец, третья группа - это те, кого принято называть "олигархами", хотя это слово создает совершенно искаженное представление об их реальной роли. В эту группу входят в основном деятели, удачно разбогатевшие на волне приватизационных махинаций, по большей части с использованием, мягко говоря, сомнительных методов. Им удалось не только присвоить огромные ресурсы, но и сберечь и даже приумножить их, то есть пройти несколько раундов естественного отбора, доказавших их исключительные способности к выживанию в специфических условиях российского бизнеса.

Объединяет все эти три категории то, что любые санкции против них никак, ни малейшим образом, не скажутся на ходе войны. Невозможно представить себе, чтобы Путин стал пересматривать свои военные планы, вдруг начав переживать о судьбах этих людей, попавших под санкции. Постольку, поскольку речь идет о российских военных и военно-промышленных начальниках, то они все равно никуда не ездят и бизнеса на Западе не имеют. Постольку, поскольку речь идет о давно живущих на Западе миллиардерах, Путин может разве что злорадствовать, глядя на то, что с ними происходит - ведь сам-то он уже давно и навсегда лишен даже возможности помечтать о карибских пляжах и альпийских склонах. На депутатов и всяких телевизионщиков ему, естественно, просто наплевать.

Принятие ритуальных санкций имеет две цели - создать впечатление, что "мы стараемся" и поддерживать постоянную интригу вокруг того, кого еще включили или не включили в этот длинный список.

К селективным компонентам я причисляю такие санкции, которые относятся к отдельным предприятиям, фирмам, банкам, но не к секторам в целом. Значимость этих санкций может варьировать от стремящейся к нулю (если речь идет о военном предприятии) до серьезной (если речь идет о крупном банке масштабов Сбера). Но общим слабым местом селективных санкций является то, что они сказываются только на конкретных фирмах, а не на государстве, проводящем политику, ставшей причиной санкций. В режимах типа нынешнего российского санкции против какой-то фирмы будут означать всего лишь, что примерно те же самые операции будут проводиться через другие фирмы. Это увеличит издержки, удлинит сроки, добавит головной боли - но не побудит пересмотреть политику.

К реально значимым компонентам можно отнести санкции обще-секторального характера, не предполагающие исключений (точнее, не предполагающие таких масштабных исключений, которые обнулят весь их смысл). Таковы, например, транспортные и технологические санкции, запрещающие поставки целых категорий товаров или ставящие барьер на пути транспортных потоков.

К их числу могут быть также отнесены санкции, реально ограничивающие экспортные возможности страны. Проще всего их ввести, когда страна, вводящая санкции, является основным (или одним из основных) импортеров соответствующего продукта, в силу технологической специфика продукта или методов его транспортировки. Если же международная торговля таким продуктом не завязана слишком жестко на конкретного импортера, санкции могут быть введены против соответствующего экспорта в целом, хотя случается это очень редко.

Примером первого варианта, с высокой степенью технологически обусловленной привязки, может служить нефтяной экспорт Венесуэлы, исторически очень сильно завязанный на США - и как на основной рынок своего экспорта, и как источник импорта специальных химикатов, необходимых, как пишут, для "разжижения" тамошней нефти.

Примером второго варианта могут служить санкции против Ирана, введенные в 2018 году - согласно им, под санкции попадал любой, кто has materially assisted, sponsored, or provided financial, material, or technological support for, or goods or services in support of, the National Iranian Oil Company (NIOC), Naftiran Intertrade Company (NICO), or the Central Bank of Iran (https://home.treasury.gov/system/files/126/13846.pdf). То есть под санкции формально попадает любое лицо или фирма любой страны, так или иначе участвующая в экспорте иранской нефти или помогающая ему. Опыт показывает, что шутить с такими санкциями надо очень осторожно. Как известно, американские власти с легкостью налагают на крупные фирмы других стран штрафы и наказания, достигающие сотен миллионов, если не миллиардов долларов. Просто для иллюстрации - в 2015 году крупнейший французский банк Paribas схлопотал 9 миллиардов штрафов за нарушение санкций против Судана, Кубы и Ирана.

В случае России под первый вариант теоретически мог попасть трубопроводный экспорт природного газа, под второй вариант - экспорт нефти. Что характерно, ничего подобного не произошло, о чем ниже.

Последний пункт условной классификации - частные санкции. Именно к этой категории относится бесконечный список фирм, объявивших о прекращении бизнеса в России, о прекращении сотрудничества с Россией, о прекращении лицензирования своих продуктов для российских пользователей, и т.д., и т.п. Так как все это никем не координируется, то исчерпывающего списка таких санкций нет, но есть много попыток такие списки составить, типа вот такого - https://som.yale.edu/story/2022/almost-1000-companies-have-curtailed-operations-russia-some-remain

В эту же категорию следует записать и все то, что сейчас принято называть "запретом на русскую культуру" - отказ от приглашений российских исполнителей, отказ от продажи российской продукции, отказ от сотрудничества с российскими авторами, отказ от участия российских спортсменов и т.д.

Мне кажется, что наша публика не вполне осознает как беспрецедентность этих частных санкций, их масштаба и размаха, так и подлинный их смысл, контекст. Многие их воспринимают как "русофобию", как нежелание разделить рядовых граждан России от ее политического руководства, как бездумные действия, только усугубляющие конфликт.

Я не могу вспомнить, когда за последние двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят лет имело место что-либо подобное. Официальные санкции вводились правительствами много раз. Частные, добровольные, в убыток себе, действия крупных компаний и рядовых граждан по исходу из какой-то страны, по разрыву контактов с этой страной - если и случались, то в несравнимо меньших масштабах, в порядке редчайших исключений. Может быть, что-то сравнимое имело место в период, когда стена бойкота и остракизма выстраивалась вокруг режимов апартеида в ЮАР и Родезии, но и то не очевидно; скорее, там была неготовность к развитию новых связей. Активисты много лет продвигают идею бойкота Израиля, но, как мы знаем, успехи этой кампании трудно назвать даже просто скромными.

Беспрецедентность частных санкций сравнима только с беспрецедентностью демонстративной поддержки Украины. За тридцать лет жизни в Америке я ни разу не наблюдал ничего подобного. Украинские флаги можно встретить на домах в любом квартале, их заведомо больше, чем выходцев из Украины. Конгресс принимает акты в поддержку Украины практически единогласно, причем это вовсе не только риторические декларации. Ни один международный конфликт, ни одна война не порождала чего-то даже отдаленно близкого. Если с чем-то недавним и можно сравнить реакцию публики, то разве что с сентябрьскими событиями 2001 года.

Если же взглянуть на все это с более отдаленной перспективы, то еще более близкой аналогией окажется период 1939-1941 годов.

Путин, очевидно, не задумывался и до сих пор не задумывается - а вместе с ним, похоже, и российская публика - как должна восприниматься его безумная авантюра со стороны. А ведь в реальности это первая открытая агрессия в Европе после 1939 года. Сравнение с нападением на Польшу - оно не только в поразительном сходстве той риторики, которой сопровождалось, но и в самих обстоятельствах.

Да, военные конфликты, включая тяжелейшие и разрушительные, в Европе случались и после 1945 года. Но все они разворачивались по совершенно другому сценарию - по сценарию эскалации. Конфликты начинались на низовом уровне, буквально с каких-то уличных потасовок, постепенно переходя к погромам, стрельбе, вовлечению все большего и большего числа участников, формированию сперва чего-то промежуточного между бандами и группами самообороны, потом все более и более организованных отрядов и формирований, и в итоге - к вовлечению регулярных армий. В этих сценариях не было совершенно отчетливой точки, разделяющей еще не-войну от войны. Каждая сторона могла с большей или меньшей убедительностью утверждать, что ее втянули в войну против воли, силою вещей. Так происходили югославские войны, так происходили все войны на пост-советском пространстве, включая грузинскую войну 2008 года (когда Путину очень ловко удалось спровоцировать Саакашвили на занятие Цхинвали) и войну на Донбассе в 2014 году. Единственным исключением была вторая карабахская война 2020 года, но на фоне ковида и американских выборов публика практически не заметила эти события, очень локализованные и изолированные.

Никакой другой аналогии февральскому нападению на Украину, кроме сентября 1939 года, европейская история после 1918 года просто-напросто не содержит. Даже если бы хотелось сравнить это нападение с чем-либо еще - предмета для сравнения не обнаруживается.

Представление о том, что Путин растоптал все базовые принципы послевоенного устройства цивилизованного мира - практически универсально. Поэтому не приходится удивляться, что реакция европейцев и американцев на нынешнее нападение варьирует в пределах от "надеюсь, что нас это не затронет" до "это нападение на нас всех". От нейтрализма до ощущения, что "это наша война", что "Украину надо поддержать, а Путина остановить - любой ценой".

Осуждение Украины, не говоря уже о поддержке России, в этой войне - настолько маргинально, что о нем не приходится и говорить. Если же все-таки стоит поговорить, то эти настроения встречаются разве что среди тех активных противников нынешней администрации, которые не без резона усматривают в ее риторике попытку замазать гигантские провалы на множестве фронтов внутренней политики, от инфляции до миграционного кризиса, но не способны подняться над этим противостоянием и взглянуть на российско-украинскую войну объективно. Иными словами, эти очень немногочисленные активисты действуют по рефлективному принципу "если Евтушенко против колхозов, то я за" и тем самым невольно оказываются на крючке пропаганды своих же противников. Их суммарный политический вес ничтожен.

Таким образом, огромная часть публики смотрит на сегодняшнюю Россию примерно так же, как смотрели американцы на Германию в 1939-1941 годах. Да, Америка не участвовала в войне, сохранялись дипломатические отношения, шла, наверно, даже какая-то торговля, но симпатии и поддержка американцев были однозначно на стороне ее противников. И своими частными санкциями тысячи людей и компаний посылают ясный, отчетливый сигнал о том, как они смотрят на происходящее, даже если эти санкции кажутся кому-то несправедливыми. Этот сигнал имеет очень важное политическое значение, он прочитывается политиками, включая теми, кто склонен оценивать события под другим углом (к последним, видимо, приходится отнести тех, кто руководит правительствами США, Германии, Франции).

Значение этого сигнала - не столько в том, как он транслируется в официальные экономические санкции, а прежде всего в том, как он транслируется в санкции военные.

В завершение первой части необходимо, наверно, сказать, что в ходе санкционной кампании неизбежны явные глупости, как неизбежны они вообще всегда, а уж тем более, когда чем-то занимаются государственные чиновники. Впрочем, не застрахованы от глупостей и начальники частных компаний.

К числу явно глупых санкций, бьющих не просто мимо цели, а прямо исходным целям вредящих, я отношу запрет на обслуживание российского внешнего долга. Не далее как вчера во время пресс-конференции министра финансов США Джанет Йеллен состоялся такой диалог:

Q: Hi, Secretary Yellen, I wanted to ask about the exemption for the U.S. receiving payments on Russian sovereign debt that's due to expire next week, I'm curious how you're thinking about the decision of whether that exemption should be renewed and what you see as the possible economic impacts of pushing Russia into default and what, what spill overs there could be from that move?

SEC. YELLEN: So, you know, we, when we first imposed sanctions on Russia, we created an exemption that would allow a period of time for an orderly transition to take place, and for investors to be able to sell securities. The expectation was that it was time limited. So, I think it's reasonably likely that the license will be allowed to expire. There has not been a final decision on that. But I think it's unlikely that it would, you know, it would continue.

You know, in terms of Russia, Russia is not able right now to borrow in global financial markets, it has no access to capital markets. If Russia is unable to find a legal way to make these payments, and they technically default on their debt. I don't think that really represents a significant change in Russia's situation. They're already cut off from global capital markets, and that would continue.


https://home.treasury.gov/news/press-releases/jy0793


Само по себе формальный дефолт России вряд ли будет иметь какие-то осязаемые последствия, тем более если Россия может показать, что принимала все меры, чтобы сделать платеж. Единственными практическими результатами будут - а) некоторая экономия валютных резервов для ЦБ, б) некоторые потери для американских инвесторов.

Примерно то же самое приходится сказать по поводу официальных и частных санкций, затрудняющих или просто запрещающих перевод денег из России, в том числе сравнительно небольших сумм (условно говоря - в пределах нескольких десятков тысяч долларов). Опять же, единственными практическими результатами этих санкций оказываются - а) экономия валюты для российских банков и ЦБ, б) удар по российским гражданам, живущим за рубежом, прежде всего недавних эмигрантов, среди которых особенно высок процент несогласных с политикой Путина. При этом данные запреты не влекут абсолютно никаких отрицательных последствий для российского правительства и не приносят абсолютно никакой пользы для Украины и тех, кто ее поддерживает.

К сожалению, лес рубят - щепки летят.
Read the whole story
bogorad
1 day ago
reply
Barcelona, Catalonia, Spain
Share this story
Delete

О том, чего нет - 4, или О санкциях. Окончание

1 Share
Теперь приходится перейти к тому, что особенно волнует всех тех, кто хочет поговорить о санкциях. Это вопрос, который задают всем, претендующим на высокое звание "экономиста". Вопрос о том, каковы будут последствия санкций. Так сказать, "когда рухнет российская экономика".

Понятно, что любого, кто готов давать на такого рода вопрос количественный ответ, типа "на 8.3 процентов ВВП", приходится записывать в категорию шарлатанов. В экономической профессии их более чем достаточно, и я нисколько не стремлюсь пополнить их ряды.

То, что я мог бы сказать по этому поводу, сводится к пяти пунктам.

1. Роль официальных экономических санкций в прекращении войны

На мой взгляд, эффект экономических санкций на ход нынешней войны будет незначительным (в отличие от санкций военных). Россия слишком велика и самодостаточна, чтобы обеспечить свои базовые военные потребности на обозримую перспективу, хотя бы и ценой затягивания всех прочих ремней.

Опыт новейшей истории дает нам, как мне кажется, вполне однозначный урок. Правители (правительства) могут всерьез учитывать вероятность экономических санкций в ходе принятия своих важнейших решений, включая решения о начале вооруженной конфронтации. Но после того, как эти решения приняты, экономические санкции сами по себе не приводят к их пересмотру. Наоборот, пропаганда с легкостью использует их как объяснение трудностей, как аргумент в пользу сплочения и т.д.

Достаточно попытаться припомнить, были ли на нашей памяти эпизоды, когда экономические санкции, вплоть до полноценных транспортных блокад, побудили страны драматически поменять свой политический курс в вопросах, которые правительства сочли для себя жизненно важными. Все сразу вспомнят Кубу, Северную Корею, Иран, Венесуэлу - страны, находящиеся под массивными американскими санкциями годы и десятки лет, но не отказывающиеся от своего политического курса. Можно вспомнить транспортную блокаду Армении после 1989 года, греческую блокаду Македонии. Наконец, у нас есть, пожалуй, самый яркий, самый бесспорный пример, который по какой-то причине редко вспоминают в данном контексте. Этот пример - Газа. Она находится в режиме полной эффективной блокады, все внешнеэкономические связи Газы осуществляются только через Израиль - и, тем не менее, тамошние власти продолжают поддерживать полный контроль над своей квази-страной и ничуть не отказываются от своих политических целей.

Есть своего рода экзистенциальная разница между размышлениями правителей о том, стоит ли или не стоит начинать войну - и их решимостью продолжать уже начатую войну. Пока война не начата, возможности для колебаний намного выше, и перспективы экономических санкций могут сыграть определенную роль. Когда война уже начата, структура приоритетов правителей резко меняется. Безрезультатное прекращение войны оказывается для них слишком неприемлемым, оно грозит полным обнулением их политического капитала, то есть всего того, с чем они себя ассоциируют. Если жертвы уже принесены, то только результаты могут оправдать их. Поэтому войны имеют свойство затягиваться на гораздо более долгий срок, чем это, казалось бы, должно диктоваться объективными соображениями. Далеко не каждый правитель или военачальник может позволить себе признать поражение, когда еще не все резервы использованы - особенно, если не видит ясной возможности свалить вину на кого-то другого, как это в свое время исхитрился сделать Людендорф.

2. Может ли "рухнуть экономика"?

Выражение "экономика рухнула" - не имеет однозначного смысла, это не более чем образная метафора. Тем не менее, если представить себе, что может стоять за такой метафорой, то придется признать: если экономика может "рухнуть", то это будет результатом экономической политики, прежде всего денежной, а не внешних объективных обстоятельств. По крайней мере, если речь идет не о каком-то маленьком острове, полностью разрушенном землетрясением, цунами, тайфуном.

Опять же, можно привести очень наглядный исторический пример. На протяжении XX века Германия дважды оказывалась в положении воюющей на два фронта, против сильнейших противников, в условиях морской блокады и беспрецедентного напряжения всех ресурсов. Уровень жизни предсказуемо падал, но экономика не "рухнула" даже под невероятных масштабов бомбежками второй мировой. Тем не менее, германская экономика таки "рухнула", причем дважды, но оба раза это случалось уже после завершения войны, когда, казалось бы, дела должны были пойти на поправку. В обоих случаях это было результатом гиперинфляции, и в обоих случаях, как и вообще всегда, гиперинфляция была полностью рукотворной, она не "случилась сама". В 1923 году гиперинфляцию устроили власти самой Германии в рамках противостояния победителям, оккупировавшим Рейн. В 1946-1948 годах гиперинфляцию устроили советские оккупационные власти, воспользовавшись тем, что американцы в 1944 году дали слабину и поделились с СССР матрицами оккупационных марок (бесконтрольная советская эмиссия служила средством перекачки ресурсов из западных зон в восточную). Наконец, из памяти моего поколения еще не изгладилось то, во что обошлась России экономическая безграмотность Геращенко в 1992-1994 годах.

"Обрушить" экономику могут и регулятивные меры, когда правительства достаточно сильны, чтобы запретить экономический обмен, но не настолько сильны, чтобы заменить его административным. Нечто в этом роде произошло в России на рубеже 1916-1917 годов, когда страна, до войны бывшая одним из основных экспортеров продовольствия, а во время войны этот экспорт сократившая, вдруг столкнулась с угрозой голода в столице, и по тем же причинам, но в несравнимо больших масштабах - в 1918-1920 годах.

Пока нынешние российские власти отдают себе отчет в возможных последствиях гиперинфляции и безудержного регулирования, - а они, по всем признакам, прекрасно это понимают, - говорить о том, что "экономика России рухнет", полагаю, нет никаких оснований.

3. Что происходит с рублем?

История с резервами ЦБ - один из самых нетривиальных эпизодов нынешней санкционной эпопеи. Нетривиальность там и в самом факте их блокирования, и в загадочных обстоятельствах этого решения, и в завесе таинственности, которая все это окружает.

26 февраля Семерка приняла короткое совместное заявление, в котором, помимо прочего, было объявлено:

First, we commit to ensuring that selected Russian banks are removed from the SWIFT messaging system.
<...>
Second, we commit to imposing restrictive measures that will prevent the Russian Central Bank from deploying its international reserves in ways that undermine the impact of our sanctions.


https://www.whitehouse.gov/briefing-room/statements-releases/2022/02/26/joint-statement-on-further-restrictive-economic-measures


В первом пункте обращает на себя внимание селективность, о которой мы говорили выше. От системы отключается не российские банки вообще, а только некоторые - что, естественно, в определеной степени приближает эту меру к разряду символически-ритуальных. Второй же пункт сформулирован несколько туманно: не очень понятно, означает ли он замораживание резервов ЦБ или просто какой-то контроль над их использованием (совершенно непонятно, насколько это возможно).

Через два дня, 28 февраля, американский минфин выпускает пресс-релиз, в котором уже прямо и однозначно объявляет о замораживании резервов:

Today, the U.S. Department of the Treasury’s Office of Foreign Assets Control (OFAC) prohibited United States persons from engaging in transactions with the Central Bank of the Russian Federation, the National Wealth Fund of the Russian Federation, and the Ministry of Finance of the Russian Federation. This action effectively immobilizes any assets of the Central Bank of the Russian Federation held in the United States or by U.S. persons, wherever located.

https://home.treasury.gov/news/press-releases/jy0612
https://home.treasury.gov/system/files/126/eo14024_directive_4_02282022.pdf
https://home.treasury.gov/policy-issues/financial-sanctions/faqs/999
https://home.treasury.gov/policy-issues/financial-sanctions/faqs/1000


Одновременно, в тот же день, ЕС выпустил свою директиву о замораживании резервов ЦБ. В ней объявляется:

Transactions related to the management of reserves as well as of assets of the Central Bank of Russia, including transactions with any legal person, entity or body acting on behalf of, or at the direction of, the Central Bank of Russia, are prohibited.

https://eur-lex.europa.eu/eli/reg/2022/334/oj


Таким образом, решение о замораживании резервов ЦБ было принято не сразу, а явилось предметом дискуссий. То есть это была срочная импровизация, вовсе не предусмотренная и не согласованная заранее. Очевидно, кого-то пришлось уговаривать. Кто был инициатором, кто толкал, кто тормозил - неизвестно. По крайней мере, я этого не видел. Возможно, решающую роль сыграла прямая атака непосредственно на Киев (она прямо упоминается в пресс-релизе семерки) - ведь тем самым окончательно перечеркивались даже те сомнительные аргументы в пользу войны, которые при некотором усилии можно было признать хотя бы заслуживающими внимания, как это было бы, если бы Путин ограничил зону боевых действий Донбассом.

Очевидно, что для московских властей это решение было полным шоком. На протяжении ряда лет они старались диверсифицировать резервы и выводить их из-под юрисдикции США, но, видимо, все равно не ожидали, что семерка пойдет на такой шаг. Это, конечно, не первый случай замораживания резервов центральных банков, но по масштабам, по значению и по последствием затмевает все несколько предыдущих эпизодов.

При этом у нас, похоже, очень мало данных о том, где и как были размещены резервы ЦБ на момент начала войны. На сайте ЦБ доступны данные по состоянию на 1 февраля (http://www.cbr.ru/vfs/statistics/credit_statistics/reserves_liquidity_22.xlsx). Общая величина резервов по этим данным 630 миллиардов долларов, но валютных резервов из них только 463 миллиарда, плюс на 132 миллиарда золота (что на вес дает где-то 2,300 тонн), плюс туда-сюда по мелочи.

Более детально это все традиционно освещалось в отчете серии "Обзор деятельности Банка России по управлению активами в иностранных валютах и золоте" (https://www.cbr.ru/analytics/oper_br)

Последний из них - номер 1 за 2022 год (https://www.cbr.ru/Collection/Collection/File/39684/2022-01_res.pdf). В нем данные на 30 июня 2021 года. В частности, если не смотреть на копеечную мелочь, распределение на тот момент было таким.

По инструментам (в миллиардах доллларов):

Государственные ценные бумаги иностранных эмитентов - 222
Депозиты у иностранных контрагентов и остатки на счетах у иностранных корреспондентов - 141
Золото - 127
Негосударственные ценные бумаги иностранных эмитентов - 61
Ценные бумаги международных организаций - 24

Валютная структура резервов (в процентах):

Евро - 32
Золото - 22
Доллар - 16
Юань - 13
Фунт - 7
Прочие валюты - 10

Географическая структура резервов (в процентах):

Золото - 22
Китай - 14
Франция - 12
Япония - 10
Германия - 10
США - 7
Межгосударственные организации - 5
Соединенное Королевство - 5
Австрия - 3
Канада - 3
Прочие страны - 10


Но это, повторю, на середину прошлого года. Видно, что валютная структура не полностью совпадает с географической, но в любом случае на страны семерки приходилось не менее 70 процентов резервов в разрезе валюты (без учета золота) и не менее 65 процентов в разрезе юрисдикций.

Сколько же резервов в итоге попало под санкции? Как ни удивительно, сколько либо содержательных данных никто не сообщает. При этом очевидно, что банковские регуляторы (центральные банки) стран семерки знают до цента точные цифры замороженных резервов ЦБ, и по валютам, и по инструментам. Точно так же известны им и цифры по замороженным активам попавших под санкции российских банков, прежде всего Сбербанка. Тем не менее, срывать покров тайны они, похоже, не хотят. Очень характерный диалог имел место 16 марта в ходе пресс-конференции председателя ФРС Джерома Пауэлла, в ответ на вопрос корреспондента "Экономиста":

SIMON RABINOVITCH. Hi. Thank you, Michelle. Thank you, Chair Powell. Sorry to take you away from inflation for one minute. May I ask about the sanctions on Russia and, specifically, the freezing of the central bank assets? Of course, that raises a similar risk for other sovereigns around the world and their biggest companies, potentially. Any concerns about, in the long term, how this might affect the dollar’s status as the preeminent global reserve currency? And in the past couple of weeks, have you had to deliver any kinds of reassurance to other central bankers around the world?

CHAIR POWELL. Well, so, of course, central bankers around the world are generally very in favor of these sanctions. But let me say this: Sanctions are really the business of the elected government, and that’s true everywhere. So the Administration and the Treasury Department, in particular, and other agencies — they create these sanctions. We’re there to provide technical expertise, but they’re not, it’s not our decisions. And so I’m reluctant to comment on sanctions really much because, again, they’re not for us [to decide]. We have a very specific mandate. And these are really the province of elected governments, as I mentioned. So I’d have to leave it at that. Sorry.


https://www.federalreserve.gov/mediacenter/files/FOMCpresconf20220316.pdf


Единственная оценка, которая у нас есть - это выступление Эльвиры Набиуллиной 18 апреля в думе (кажется, впрочем, что примрено то же в каком-то интервью сказал и Силуанов)

"После санкций, наложенных на Центральный банк западными странами, у нас сейчас есть возможность распоряжаться примерно половиной резервов, но это золото, юани, и они не дают возможности оперативно управлять ситуацией с валютой на внутреннем рынке."

https://cbr.ru/press/event/?id=12824


Таким образом, возможности ЦБ сильно зависят от того, в какой степени он сможет договориться прежде всего с Китаем (может быть - какими-нибудь потенциальными покупателями золота типа Индии, но это мне кажется менее реалистичным). В принципе, Китай может пойти навстречу и оказать России ту же услугу, которую СССР в 50-х годах оказывал КНР. Тогда китайские долларовые расчеты шли не через ФРС США (потому что США не признавали КНР), а через советский Евробанк в Париже. Есть несколько теорий о том, как в 50-е годы возник феномен и само название "евродолларов", и одна из них связывает это слово как раз с тем, что Евробанк стал важным центром расчетов в долларах за пределами и вне контроля США.

Ситуация с резервами в краткосрочном плане облегчается резким дисбалансом российской внешней торговли. 16 мая ЦБ сообщил, что положительный баланс по торговым операциям, то есть превышение экспорта над импортом, за январь-апрель 2022 года вырос в три раза по сравнению с этим же периодом 2021 года, составив 106 миллиардов. Объяснение лежит на поверхности: цены на нефть выросли, а объем импорта резко сократился из-за разрыва транспортных и технологических цепочек.

Тут естественно задать вопрос - насколько вообще тяжела для экономики потеря половины резервов ЦБ (конечно, в предположении, что вторая половина более или менее ликвидна, что не совсем очевидно).

Проблемой оценки того, что называется reserve adequacy, давно занимается МВФ. Там выработана целая методология и выложен специальный визуализирующий инструмент - https://www.imf.org/external/datamapper/datasets/ARA

Инструмент включает три оценочных индикатора - отношение резервов к денежной массе, к краткосрочному долгу, к объему импорта - и агрегированный индикатор, сводящий их воедино. Каждый может поиграть с таблицами и убедиться, что даже если российские индикаторы по состоянию на 2021 год уменьшить в два и даже три раза, то Россия все равно окажется в компании стран с более или менее устойчивыми перспективами. Так что и на этом фронте катаклизм не просматривается. Эта мысль подтверждается постепенным смягчением валютных ограничений, введенных ЦБ в первые дни после начала войны.

4. Технологическая зависимость

Еще один популярный сюжет - о степени зависимости российских производителей того-сего от импортных компонентов.

Сразу надо сказать, что этот вопрос лежит далеко за пределами компетенции экономистов. Экономисты могут рассуждать в терминах общих объемов производства, экспорта и импорта, но они не могут разбираться в мириадах технологических процессов, и никто не может.

Понятно, что разрыв технологических цепочек - это всегда априорное ухудшение ситуации, всегда потеря. Болтовню о "пользе санкций для импортзамещения" оставим дурачкам. Да, ухудшение. Но насколько?

Ведь один тот факт, что в некоем производственном процессе используется данный импортный компонент, сам по себе ничего не говорит - ни о том, насколько критично наличие этого компонента (может быть, без него качество продукции несколько упадет, но базовая полезность сохранится); ни о том, возможно ли заменить этот компонент отечественным (сколько времени это займет, сколько будет стоить); ни о том, есть ли возможность заменить этот компонент другим импортным (хотя бы и хуже качеством или выше ценой).

Может быть, это такой импортный гвоздь, без которого подкова пропала, конница разбита, армия бежит. А может быть, там можно гнилой веревочкой подвязать, и сойдет по сельской местности.

По сути, это такое знание, которое принципиально невозможно агрегировать. Масштабы технологической зависимости можно оценить только задним числом, по результатам.

Каждый данный эксперт может в лучшем случае говорить о той отрасли, в которой разбирается, но даже и он далеко не всегда может адекватно оценить потенциал альтернативных решений.

На все эти общие соображения накладываются более специфические, связанные с политикой санкций.

Под одним углом - прямо признается, что запрет на поставки технологической продукции двойного назначения очень часто оказывается, как говорится, unenforceable. Причина понятна - если эта продукция разрешена к поставке в другие страны, то запрет на поставки в Россию сразу оказывается наполовину или полностью фиктивным, особенно если речь идет о продукции относительно массовой, не индивидуализированной, плюс не очень больших размеров, типа какой-нибудь электроники.

Под другим углом - многое зависит от правового режима санкций. Этот фактор может оказаться решающим, например, в случае оборудования для самолетного парка иностранного производства. Например, когда в свое время в США принимался закон о санкциях против Ирана, в него была записана специальная статья под кодом 31 CFR § 560.528:

Specific licenses may be issued on a case-by-case basis for the exportation or reexportation of goods, services, and technology to insure the safety of civil aviation and safe operation of U.S.-origin commercial passenger aircraft.

https://www.law.cornell.edu/cfr/text/31/560.528


Как я понимаю, благодаря этой маленькой статье иранские самолеты продолжают летать. Будет ли принята аналогичная статья в отношении России? Не исключаю, что никто пока вообще об этом не задумывался.

5. Газовая загадка, или о том, чего нет

Наконец - тот сюжет, который изначально подтолкнул меня на написание всего этого.

С самых первых дней войны одной из популярных и постоянно обсуждаемых тем было - почему Европа не хочет прекратить импорт российского газа? Все время всплывали цифры ежемесячных перечислений, получаемых Россией от стран Евросоюза за поставки газа. Эти цифры сравнивались с объемами помощи, которую те же страны предоставляли Украине, и делался вывод о двуличии, трусости, предательстве и т.д.

Представители ЕС и отдельных стран Евросоюза постоянно делали заявления о намерении отказаться от российского газа через год, два, три или пять, и их упрекали в нерешительности, ставили под сомнение их лояльность, видели в них скрытых симпатизантов Путина.

На фоне этих разговоров обычно полностью упускались из вида два момента, которые, казалось бы, должны были рассматриваться в самую первую очередь.

Первый момент - почему Украина сама не прекращает транзит российского газа.

С самых первых дней войны, - конкретно, с 26 февраля, - Украина официально запретила экспорт газа, но этот запрет не затрагивал транзит газа.

21 марта представительница Украины официально заявляет:

"Оператор ГТС України виступає за підвищення енергетичної безпеки України та регіону шляхом скорочення постачання газу до Європи газопроводом «Північний потік-1» і відповідного перерозподілу газових маршрутів для максимального завантаження української ГТС.
<...>
Наразі саме транзит убезпечує нашу газотранспортну інфраструктуру та надає гуманітарний захист населенню. Газ – це наше тепло, світло та їжа. Транзит є додатковим фактором безпеки для української газотранспортної інфраструктури. Пропорційно ми послабимо позиції росії на енергетичному ринку Європи"


https://tsoua.com/news/operator-gts-ukrayiny-vystupaye-za-pidvyshhennya-energetychnoyi-bezpeky-ukrayiny


То есть предлагалось снизить (или закрыть) транзит через газопроводы Северный поток и Южный поток - с тем, чтобы максимально использовать украинскую трубу. Эта же позиция впоследствии озвучивалась неоднократно.

Казалось бы, противоречие - Украина ведет войну с Россией, но продолжает исправно осуществлять транзит российского газа, обеспечивающего постоянно пополнение путинского кошелька.

Но на самом деле никакого противоречия нет.

Любые действия по разрыву хозяйственных связей - то есть то, что составляет суть санкций - неизбежно предполагают потери для обеих сторон. Значимость потерь может быть разной, и именно этим определяется, какие санкции и когда вводятся. Каждый, кто вводит санкции, старается минимизировать свои потери и максимизировать ущерб для другой стороны.

И если мы вспомним нашу условную классификацию санкций, то сообразим, что наиболее болезненными для путинского режима сегодня, сейчас, в данный момент - являются санкции военные, а не экономические. Путин ведет войну не миллиардами долларов, а танками, ракетами, снарядами, причем в первую очередь из уже накопленных запасов. Если закрыть газовый кран, то это само по себе не приведет к прекращению войны. Как говорится, папа не будет меньше пить, это дети будут меньше есть.

С другой стороны, немедленное закрытие газового крана будет означать очень сильный удар по европейским и украинским потребителям. Что касается ЕС, то, по оценкам Международного энергетического агентства, доля российский газ составляет 45 процентов общего газового импорта и 40 процентов потребления. Естественно, распределение это неравномерно по странам, но общая картина ясна.

Так что стремление ликвидировать зависимость от российского трубопроводного газа не мгновенно, а на протяжении нескольких лет - совершенно обоснованно и разумно.

И тут всплывает второй момент, самый неожиданный.

Мало кто (или просто никто) не задается вопросом - почему Путин сам не решился воспользоваться таким мощным оружием?

Из всех механизмов давления на страны-союзницы Украины, которыми он теоретически мог бы воспользоваться, этот - наиболее эффективный, если вообще не единственный. Казалось бы, самой естественной реакцией с его стороны на разговоры европейцев о военной поддержке Украины (то есть о военных санкциях) должна быть именно что угроза газовой блокады. Казалось бы, нет более надежного средства усилить нейтралистские настроения в странах Европы, особенно тех, что не граничат непосредственно с Украиной и Россией и могут расчитывать на то, что нынешняя война останется локальным конфликтом.

Удобство газовых угроз еще и в том, что их можно демонстрировать в градуированном режиме, как это многократно делалось раньше, во времена рекурсивных распилочных конфликтов между жуликами из Газпрома и жуликами из Нафтогаза. Снижать поставки в формате кнута, увеличивать в формате пряника.

Тем не менее, ничего подобного сделано не было. И если я ничего не пропустил, не было даже угроз такого рода - мол, если вы не прекратите то-то и то-то, то мы, в свою очередь прекратим вам поставки газа. Эту нехитрую и, по идее, лежащую на поверхности угрозу не озвучивали ни официальные лица, ни все бесчисленные и бессмысленные тролли, начиная с Лаврова и кончая Соловьевым. И если так, то это наводит на мысль, что эта тема входит в (очень небольшой) список табуированных для озвучивания - что само по себе является исключительно значимым индикатором, в строгом соответствии с принципом, что самое важное - это то, чего нет.

Вместо этого Путин 23 марта в ходе очередного ритуального спектакля в формате "совещания" сказал:

Поэтому мною принято решение в самое короткое время реализовать комплекс мер по переводу оплаты – начнём с этого, с нашего природного газа – переводу оплаты нашего природного газа, поставляемого в так называемые недружественные страны, на российские рубли, то есть отказаться от использования в таких расчётах всех скомпрометировавших себя валют.

При этом хочу отдельно отметить, что Россия продолжит, безусловно, поставлять природный газ в соответствии с объёмами и по ценам, по принципам ценообразования, зафиксированным в заключённых ранее контрактах. В отличие от некоторых коллег мы дорожим своей деловой репутацией надёжного партнёра и поставщика.

Изменения коснутся только валюты платежа, которая будет изменена на российские рубли. Прошу Правительство дать соответствующую директиву «Газпрому» по внесению изменений в действующие контракты.


http://kremlin.ru/events/president/news/68037


Как известно, с директивой как-то не задалось, поэтому пришлось выпускать специальный указ 172 "О специальном порядке исполнения иностранными покупателями обязательств перед российскими поставщиками природного газа" (http://kremlin.ru/events/president/news/68094).

На мой непросвещенный взгляд указ представляет собой вольную мешанину из бессмысленного вздора и написан левой ногой на обороте разорванного конверта. Достаточно обратить внимание, что в пункте 6 с мельчайшей детализацией бухгалтерской инструкции описываются какие-то счета "К" и порядок зачисления чего-то там куда-то там, а в пункте 10а ЦБ наделяется правами все эти детали переиначивать по собственному усмотрению. Пункт 12 указа содержит прямое требование к ЦБ - хотя мне кажется, что даже нынешняя терешковская конституция не предусматривает права президента отдавать указания ЦБ. Самое же главное - весь указ представляет собой не более чем бухгалтерскую фикцию, призванную замаскировать абсурдность изначальной идеи "оплаты газа за рубли".

Дима Бутрин в своей статье пытался усмотреть за этой нелепой идеей некий изначальный смысл, сравнивая ее с разными китайскими схемами (и все равно находя ее в итоге бессодержательной). Мне же думается, что эта идея родилась просто от отчаяния (ну, и глупости, без нее никак). Кому-то очень хотелось что-то придумать, чтобы замаскировать свое упорное нежелание приостанваливать экспорт газа в Европу. Как мы знаем, Путин свои отступления и поражения всегда старается или скрыть, заметя под ковер, или изобразить небывалой победой. Судя по всему, в этот раз была избрана вторая стратегия, и тролли торжествующе затрубили о том, каким унижением и позором для европейцев будет режим, при котором в оплату будут приниматься не гривенники, как это было раньше, а только пятаки. Это бессмысленное требование, в реальности маскирующее нечто очень напоминающее капитуляцию, было торжественно объявлено "ультиматумом Путина"

Не случайно уже в тот же день 31 марта официоз РИА "Новости" поспешил уверить, со ссылкой на "источник, знакомый с ситуацией", что никаких перерывов в поставках газа не планируется. А 29 апреля ЦБ выпустил специальное разъяснение, точно так же предназначенное уверить всех, что всем, кто готов платить, газ будет поставляться.

Характерно, что выложенное на сайте ЕС официальное мнение по этому вопросу оставляет странам-членам большую свободу выбора:

Is it still possible to pay for gas after the adoption of Decree no 172 of 31 March without getting in conflict with EU law?
Yes, this appears possible.

https://ec.europa.eu/info/sites/default/files/business_economy_euro/banking_and_finance/documents/faqs-sanctions-russia-gas-imports_en.pdf


И даже если вдруг обнаружится, что процедура перекладывания из левого кармана в правый каким-то образом формально не соответствует новому законодательству, запрещающему кредитование российских лиц, то достаточно всего лишь внести правку в это законодательство, или просто добавить интерпретирущее разъяснение. Ведь эти операции в любом случае не могут рассматриваться как кредитование в сколько-нибудь содержательном смысле.

И тут я должен признаться, что не могу понять логику тех европейских стран-импортеров, которые решили пойти на принцип из-за этой нелепой ерунды. Это даже не "плюнь да поцелуй у злодея ручку", это вообще такая мелочь, что она заслуживала только насмешки. Может быть, я здесь что-то недопонимаю, но если выбор стоит между серьезным ударом по энергетическому балансу и бухгалтерской фикцией сугубо ритуального характера, то для ответственного правительства выбор должен быть однозначен и очевиден. Впрочем, это уже их индивидуальное дело, и если какие-то страны считают, что могут обойтись без российского газа прямо с завтрашнего дня, то не нам решать.

Главное же здесь, на мой взгляд, совсем другое. Главное в этой истории то, что Путин изо всех сил старался и старается ни в коем случае не то что использовать газ как оружие, как инструмент давления в борьбе против санкций, включая экономические и, что существеннее, военные - нет, он старается максимально дистанцироваться от самой только мысли о подобном использовании. Здесь можно усмотреть полную аналогию с его поведением в отношении Турции, первой включившей военные санкции - и не встретившей никакого ответной реакции или даже намека на такую реакцию.

Причем все это происходит на фоне совершенно беспардонных разглагольствований на тему "ядерного удара" и т.д., постоянно и с воодушевлением повторяемых всей армией путинских пропагандистских троллей.

Каждый может судить сам, но мне трудно интерпретировать это громкое, оглушающее молчание по поводу газа как инструмента и как оружия иначе, чем подтверждение того, что можно было предположить с самого начала. А именно, что Путин страшно боится любого вооруженного конфликта с НАТО, что сама только мысль об этом для него кошмарна, и что все разговоры о "красной кнопке" можно игнорировать.
Read the whole story
bogorad
1 day ago
reply
Barcelona, Catalonia, Spain
Share this story
Delete

URGENT: The most powerful evidence yet that mRNA vaccines hurt long-term immunity to Covid after infection

1 Share

Unvaccinated people are much more likely to develop broad antibody immunity after Covid infections than people who have received mRNA shots, a new study shows.

The gap remains large whether people had mild, moderate, or severe Covid infections, the study showed - undercutting a crucial argument that vaccine advocates have made to defend the shots.

The research draws on data from Moderna’s 30,000-person clinical trial for its mRNA shots. It may help explain why so many Americans now suffer multiple Covid infections, sometimes within months.

Researchers already knew that many vaccinated people do not gain antibodies to the entire coronavirus after they are infected with Covid.

Unvaccinated people nearly always gain antibodies to the nucleocapsid protein, which covers the virus’s core of RNA, as well as its spike protein, which allows the virus to attack our cells. Vaccinated people often lack those anti-nucleocapsid antibodies and only have spike protein antibodies.

Vaccine advocates claim the lack of nucleocapsid antibodies may occur because the mRNA shots prime people to fight off the Covid infections more quickly and have lower viral loads. In this view, the narrow immune response is a feature, not a bug - vaccinated people are less seriously infected and so do not need to generate anti-nucleocapsid antibodies.

This study essentially demolishes that theory.

Scientists from the National Institutes of Health and Moderna quietly posted the paper a month ago as a pre-print, but it has received little attention despite its import.

The researchers examined the development of anti-nucleocapsid antibodies in people who had been part of Moderna’s clinical trial and were infected with Covid. As they expected, the scientists found that the vaccinated people were far less likely to develop the anti-nucleocapsid antibodies. Only 40 percent of people who received the shots had antibodies, compared to 93 percent of those who did not.

But they then went a step further. Because the infected people had been in the trial, their viral loads had been precisely measured when they were found to have Covid. So the researchers were able to compare vaccinated and unvaccinated people who had the same amounts of virus in their blood.

Once again, they found that unvaccinated people were far more likely to develop anti-nucleocapsid antibodies than the jabbed. An unvaccinated person with a mild infection had a 71 percent chance of mounting an immune response that included those antibodies. A vaccinated person had about a 15 percent chance.

Only in cases of severe infection and very high viral loads did the difference narrow significantly; in those cases all unvaccinated people and most of the vaccinated had anti-nucleocapsid antibodies.

The chart that should worry the vaccinated: the yellow line shows the odds that an unvaccinated person will develop anti-nucleocapsid antibodies to Sars-Cov-2, stratified by viral load. The blue line shows the same odds for a person who received an mRNA shot.

An unvaccinated person has an almost 60 percent chance of developing antibodies even with an extremely mild infection; a vaccinated person needs almost 100,000 times as much virus in his blood to have the same chance.

SOURCE

The researchers also tried to correlate the development of anti-nucleocapsid antibodies with viral load over time. Theoretically, if vaccinated people cleared the virus more quickly, they might have fewer antibodies - another version of the “it’s-a-feature-not-a-bug” defense. But they found the opposite - again, vaccination status and not the duration of infection was what mattered.

The “likely explanation is a vaccine-induced reduction in seroconversion [the production of antibodies],” the researchers wrote.

The study all-but-proves the mRNA shots themselves — and not whatever reduction in viral loads they may cause — are impeding the development of the anti-nucleocapsid antibodies.

Still, the long-term immunological and medical significance of the lack of those antibodies is less clear. The reason that drugmakers targeted the spike protein rather than the nucleocapsid in the first place is that Sars-Cov-2 depends on its spike for its crucial initial attack on the exterior of human cells. It exposes the nucleocapsid protein only after it has dumped its mRNA inside the cell itself.

Yet there is some evidence that antibodies to the nucleocapsid play an important role later in our immune response.

And the coronavirus’s spike protein mutates rapidly, potentially rendering antibodies it against useless. For example, Omicron’s spike is markedly different than that of earlier variants. The nucleocapsid protein mutates far more slowly, offering a potential second line of defense.

Answering these questions and figuring out what if any harm the lack of anti-nucleocapsid antibodies may cause will require a concerted research effort. But it is precisely this kind of work - work that might reveal long-term damage from the vaccines - that government and academic scientists are studiously avoiding.

In the meantime, expect lots more stories like this:

And expect those articles to avoid the most important question of all - whether unvaccinated people are being reinfected, or only the vaccinated.



Read the whole story
bogorad
2 days ago
reply
Barcelona, Catalonia, Spain
Share this story
Delete

He Was a World-Renowned Cancer Researcher. Now's He's Collecting Unemployment.

2 Shares
David Sabatini. (The Royal Swedish Academy of Sciences)

In 2018, David Sabatini was a world-renowned molecular biologist. He was a tenured professor at MIT. He ran a major lab at the Whitehead Institute, overseeing a team of 39 researchers, postdocs and technicians. Their job was to disentangle the mystery of the mTOR signaling pathway, a protein Sabatini had discovered while still in medical school, at Johns Hopkins. The mTOR signaling pathway plays a critical role in tumor development. Figuring out how it works would go a long way toward saving countless lives. 

This was why Sabatini was predicted to win the Nobel Prize. It was how he reeled in between three and four million dollars every year for his lab from the National Institutes of Health, the Pentagon and the Howard Hughes Medical Institute, among others. It is why his colleagues have described him to me with words like “genius,” “one of the best scientists alive,” and “a pillar.”

“It’s like working for Steve Jobs. He can be brutal,” said one scientist. “But why would you want to work for anyone else?” 

Today, Sabatini is unemployed and unemployable. No one wants to be associated with him. Those who do risk losing their jobs, publishing opportunities, friends, visas, and huge federal grants. “What wormhole did my life take, to billionaires and protests and being called a sexual predator? What quirk in the universe allowed this to happen?” Sabatini asked me.

The entrance to the wormhole can be found in Rockville, Maryland, at a hotel that Sabatini was staying at while attending a conference about lysosomes and cancer sponsored by the National Institutes of Health. There, on the night of April 18, 2018, after an evening of whiskey tasting—Sabatini is a whiskey aficionado—he and Kristin Knouse had sex. Knouse was an incoming cancer researcher at the Whitehead, where she would also head her own lab; hers focused on liver regeneration. He was 50. She was 29. He had split with his wife, and was in the process of getting a divorce. 

The next month they met up at Knouse’s condo near Boston Common where they discussed a few ground rules for their tryst. They agreed they could see other people. Knouse, Sabatini remembers, had ongoing flings with men who she referred to with nicknames like “anesthesiologist fuck buddy,” “finance bro,” and “physics professor,” and she wanted to keep it that way. Also, they wouldn’t tell anyone. Why complicate things at work? It was all supposed to be fun.

But then, in August 2018, the Whitehead adopted a new Consensual Sexual and Romantic Relationships Policy, which stated that lab heads couldn’t have a “consensual or sexual relationship” with any coworkers. “Not going to H.R. right then was my critical mistake,” Sabatini told me.  

At the time, Sabatini didn’t think it mattered much. Things were fizzling. He still cared for Knouse, and they were still close—he had a cancer scare in late 2018, and when he found out he wasn’t dying, she was one of the few people he texted. But he was getting involved with another woman, a microbiologist in Germany.

Knouse didn’t want to let go. In January 2020 she texted, in part: “I get anxious when I don’t hear back from you and then I see you post stuff on Twitter and it provides an admittedly small and silly but still another bit of evidence to this growing feeling that you don't care about me in the way that I care about you.” He wrote back: “I am sorry but you are being crazy.” In another text, Knouse admitted feeling “stung.” She added: “I think it’s worth thinking about whether you want someone who matches your passion, intellect, and ambition.” He wrote back: “I have to explore this.” (Knouse declined to talk with me. This account is based on interviews with Sabatini, more than a dozen colleagues of both Sabatini and Knouse, legal filings, text messages, emails, and documents obtained exclusively by Common Sense.)

For a few months, Knouse broke off communication with him. Then Covid hit. In April 2020, she reached out via text. She made a dorky joke about the pandemic and enemas. They griped about Covid safety protocols. She invited him and his son to her family’s beach house on Cape Cod for some “low density private beach and pool action.” She bought a new red Audi and sent him a picture of it. Her grandmother died, and he told her he was sorry for her loss, and they went back and forth about her traveling to Pennsylvania for the funeral. “A big hug,” he texted her, “and a safe travels!”

Then, in late summer or early fall—when the whole country was gripped by protests and riots, and everyone was apologizing and reckoning—something changed.  

In October 2020, Knouse texted her friends that she was “unpack[ing] a ton of suppressed abuse and trauma from an obvious local source”—an apparent reference to Sabatini. Knouse’s fellowship at the Whitehead was ending, and she didn’t apply for any faculty jobs there. When the new director, Ruth Lehmann, called Knouse to ask why, Knouse complained for the first time of being “harassed.” 

In November, Knouse warned her friend—an incoming Whitehead fellow—to “squeeze out as much advice as possible before your mentor is Weinstein’ed out of science.” 

In December, at Lehmann’s behest, the consulting firm Jones Diversity sent the Whitehead employees a survey “based in part on Dr. Knouse’s false complaint about Dr. Sabatini,” according to a complaint later brought by Sabatini. All participants were anonymous. Five or so of the nearly 40 employees in Sabatini’s lab took part.  

The next month, two former Sabatini lab members lodged complaints to H.R.—the first complaints against him in his 24-year tenure—about “bro culture” in the lab. 

This prompted the Whitehead to hire the law firm Hinckley, Allen & Snyder to conduct an investigation on “gender bias and/or inequities and a retaliatory leadership in the Sabatini lab.” The Whitehead never told Sabatini what he was accused of. Former lab members told me their co-workers were sobbing when they came out of meetings with the lawyers, saying that the lawyers had put words in their mouths. “They had a very strong agenda,” one of them told me.

In retrospect, it was already over for this once-in-a-generation scientist.

On January 19, 2020, Knouse texted Sabatini: “The only certainty in your life, now and forever, is that you love your son and your lab more than anything else. Be careful not to abandon them despite your current mental state. Take care.” 


Sabatini with his lab colleagues at the Whitehead in 2019.

A little more than a year-and-a-half later, on August 13, 2021, the lawyers finished their 248-page report. 

A few days after that, Sabatini was at home when he got the email with the Whitehead report attached to it. Soon after, an invitation for a short meeting with Lehmann appeared on his calendar. She had never bothered to meet one-on-one with the most famous person on her payroll, and he suspected what was up. He called his lawyers immediately, and they confirmed that he was about to be fired. 

In the 24 hours after the report came out, Sabatini’s life fell apart. MIT put him on administrative leave. The Howard Hughes Medical Institute, another prestigious non-profit that funds biomedical research and was paying Sabatini’s salary, fired him. He resigned from the Whitehead, and eventually MIT, at the advice of his lawyers who thought it would help him secure his next job. (“I one hundred percent regret that,” Sabatini told me).

Soon, the biotech startups he’d helped found— Navitor Pharmaceuticals, KSQ and Raze Therapeutics—started severing their relationships with him. Sabatini was axed from professorships, fellowships, and professional societies. Awards and grants were pulled. His income disappeared. 

On August 20, Lehmann officially cut ties with Sabatini in an email sent to the whole institute. That was leaked to the Boston Globe within minutes; the news was circulating on Twitter within hours. 

“I lost everything. My whole life imploded,” Sabatini said. “I became a shell of what I was.” 

Sabatini stopped sleeping at home so he didn’t have to hear the FedEx envelopes plopping down on his doormat—invariably another letter from another institution cutting ties with him. He toggled between his brother’s home—Bernardo Sabatini, a professor of neurobiology, runs his own lab at Harvard Medical School—and his ex-wife’s. He stopped eating and sleeping. He went on unemployment and dropped 35 pounds in three months. He cried a lot, and his hair was falling out. A friend of Sabatini told me he sent Sabatini articles about mTOR to keep him preoccupied, and sleeping pills to help him crash at night. Nothing worked. 

Another friend, a fellow scientist, explained: “I love my science, but I also have other interests. David isn’t like that. Science is his one and only.”

So what exactly had those 248 pages said? What had David Sabatini been found guilty of that merited this kind of punishment? Chiefly, failing to disclose his consensual relationship with Knouse. On top of that, the report found that Sabatini, in his day-to-day administration of the lab, violated the Whitehead’s Anti-Harassment Policy, since his “behavior created a sexualized undercurrent in the lab.” Sabatini’s relationship with Knouse exacerbated things, given his “indirect influence” over her, which violated the Anti-Harassment Policy and ran afoul of the “spirit” if not the letter of another of the institute's policies.   

True, he didn’t supervise Knouse. He didn’t work directly with her. He never threatened her or proposed a quid pro quo. And he certainly didn’t have the power to fire her. But, according to the report, he had “experience, stature, and age” over her. Knouse’s apparent desire to continue their relationship only served to confirm his influence: “That she felt the need to act ‘fun’ to impress Sabatini underscores how Sabatini’s words and actions profoundly impacted her,” the lawyers wrote. 

Nor did the lawyers care for the happy hours and whiskey tastings that Sabatini sometimes hosted in his office, which betrayed his “apparent ‘friendliness’ and general propensity to have ‘fun.’” (Knouse, in her counterclaim, says the events were “drunken,” and “conversations quite frequently veered to the sexual.”)

“While we have not found any evidence that Sabatini discriminates against or fails to support females in his lab, we find that Sabatini’s propensity to praise or gravitate toward those in the lab that mirror his desired personality traits, scientific success, or view of ‘science above all else,’ creates additional obstacles for female lab members,” the report concluded. 

This was baffling to everyone I spoke to: Nine of Sabatini’s current and former lab employees, a current faculty member at the Whitehead, and half a dozen top doctors and scientists in Sabatini’s field. Most of them would not speak on the record for fear of being associated with Sabatini and derailing their own careers. “It’s impossible to be honest about this and preserve your own skin,” says a scientist who recently worked under Sabatini.

That trainee called the report’s depiction of the lab an “alternate reality,” and the characterization of Sabatini as lascivious and retaliatory “deeply insane.” 

“They have the wrong guy,” a female scientist who knows Sabatini and Knouse told me. A female former trainee told me that the climate in Sabatini’s lab was “one of excellence.” She said that Sabatini could be demanding, but he was never demeaning or unfair. “I try to emulate him in my own lab,” another female former trainee said. A third female trainee said the lab could be informal, but it was hardly a locker room. “It just wasn’t in the air.“

I asked a former technician about the notorious whiskey tastings. “These weren’t keggers,” he said. “‘Bench scientists’ and ‘party’ don’t generally overlap.” 

The allegations over the relationship and the ones about the lab’s culture served to reinforce each other; if Sabatini was so ill-advised as to hook up with a younger colleague, surely his bad judgment spilt over into his (extremely well-funded) lab. Making such a claim also appeared to be advantageous to the Whitehead. 

For one, it would allow Lehmann to be seen as a no-nonsense leader with zero tolerance for the sexism in science that she saw as a challenge. It would also pacify Knouse, who wanted to see Sabatini fired publicly. “Part of me just wants to organize a protest outside of Whitehead and this would be over in a matter of hours not weeks,” wrote Knouse to a friend during the investigation. 

Then, there’s the money.

Until recently, the NIH deterred institutions from firing or even investigating scientists who brought in a lot of NIH money, because that money usually followed the scientists—not the institutions. So for years, universities and other research organizations often turned a blind eye to their superstars’ bad behavior for fear of losing multi-million-dollar grants. To correct this, the NIH amended its policy in June 2020. Moving forward, if principal investigators are accused of “harassment, bullying, retaliation, or hostile working conditions” recipient institutions are obligated to alert the NIH, who would use the information to decide whether or not to reassign the grant. The NIH hoped to end the game of “pass the harasser.”

The Whitehead’s arrangement with NIH is especially lucrative: On top of all the grant money it brings in, the institute also gets a nearly 95 percent “facilities and administrative” or F&A fee, as insiders put it. (Usually, NIH pays organizations 25 to 50 percent.) Every $500,000 Sabatini reeled in was actually worth closer to $1 million to the Whitehead. “Once they decided a priori to fire him, that kind of dictated how the investigation needed to be done in order to keep any NIH money,” said a former trainee. “It would be a perfect kill shot. By doing it the way they did it, they guaranteed he couldn’t be hired, and where’s he going to take the grants if he can’t be hired?” 

At least a few of Sabatini’s grants were transferred to Jonathan Weissman, who is currently listed as the principal investigator on “Novel Components of the mTORC1 and mTORC2 Pathways,” and “Cell Growth Signaling in Cancer Development,” and “Regulation of the mTOR Pathway by Nutrients” worth $487,500 and $463,125, and $416,813 respectively.  

In October 2021, Sabatini filed a lawsuit against Knouse, Lehmann, and the Whitehead. He claimed that Knouse had “fabricated claims” that he had sexually harassed her, and that the Whitehead’s investigation was a sham. A few weeks later, Knouse filed a counterclaim that accused Sabatini, among other things, of sexual “grooming.”

I spoke with Ellen Zucker, Knouse’s attorney, for nearly an hour, but she insisted on not saying anything on the record. Knouse declined to comment. So did Lehmann, the Whitehead’s director.

At a meeting after Sabatini’s case was filed, on November 3, 2021 Lehmann, Kay Hodge, the Whitehead’s attorney, and the head of HR informed those left in the lab that NIH rules barred those who had worked under Sabatini from having any contact with him at all. When some of them objected—Sabatini, at that point, was just a guy living in Boston—a scientist who was there recalled Hodge warning them: “You wouldn’t want to jeopardize your future eligibility for NIH funding.” There was a chill in the room. “That’s a death sentence,” the scientist said.

The whole thing was baffling to those who know Sabatini. “It’s as if the best player in the NFL got cut because he said something politically incorrect on social media,” Peter Attia, a medical expert on longevity and a close friend of Sabatini, told me. “In my opinion, he’s one of the top five scientists of his generation in my area,” said Ben Neel, who runs NYU’s cancer center. I asked a former trainee what she made of Sabatini’s reputation. “You don’t have to ask me, just look at his PubMed,” she said, referring to his copious list of published findings.

In late 2021, six months after he resigned, Dafna Bar-Sagi, the Vice Dean of Science at NYU Langone Health, which comprises New York University’s medical school and several hospitals, called Sabatini. He was an old friend. She knew about everything that had happened, and she wanted to check in on him. He lamented that no one would ever hire him again. Bar-Sagi said he was being silly. Of course, she said, someone somewhere would give him a job. He was the famous David Sabatini. Finally, he asked her point blank, Would she?


Protesters at NYU Grossman School of Medicine. (Manasa Gudavalli via Washington Square News)

On a bright, breezy Wednesday morning in late April on the corner of 30th Street and First Avenue, in the shadow of the huge, glass buildings that make up part of NYU Langone Health, the protesters were chanting, “Whose school? Our school!” and someone was screaming, “Safety!” They were angry, incredulous—many of the postdocs and researchers and faculty were waving posters that said things like, “WTF NYU” and “No to Sabatini!” They could not believe that this was going to happen.

They hadn’t read the lawyers’ report, but they had read the internet, and they didn’t like what they’d read. NYU was about to hire a “serial sexual harasser,” as one of the demonstrators put it, trading grant dollars for their trainees’ “safety.” So where should a superstar researcher do his research? Where does the guy who’s going to help cure cancer go? “Uhhh, Prison?” Madeleine Sutherland, a postdoc, told me.

The demonstration was sparked by an article in Science magazine that reported that NYU higher-ups and Sabatini had been in talks for several months. Nothing was set in stone. There was no formal offer on the table.

“The work was exhaustive to vet Sabatini,” Ken Langone, the billionaire philanthropist and chair of the Board of Trustees of the NYU Langone Medical Center tells me. “If there was anything untoward about this man’s behavior, we would not have touched him with a ten foot pole.” 

“David is one of the greatest scientists of our century,” Bar-Sagi told me. Hoping to clear the way for Sabatini, and wary of not appearing insensitive to the Whitehead report’s findings, NYU was conducting its own investigation—“at the risk,” Bar-Sagi said, “of depriving society of the benefit of having someone like this continuing their career and making really meaningful discoveries that can affect human health for generations.” 

NYU shared the Whitehead report with several outside lawyers, who all concluded that Sabatini was not afforded due process. 

But the internal pressure, the bad press, and the tweets from within and without NYU were becoming too much. Postdocs at the medical school were threatening to retract papers. Faculty had been ostracized for not publicly blasting Sabatini. Andrew Hamilton, NYU’s president, sent a letter “strongly advising” that the medical school not go through with hiring Sabatini. “Faculty at the University and elsewhere have been told not to work with us. And also, speakers are being told not to come here,” an NYU administrator texted a colleague.  

On May 3, NYU announced: “After careful and thorough consideration that included the perspectives of many stakeholders, both Dr. David Sabatini and NYU Grossman School of Medicine have reached the conclusion that it will not be possible for him to become a member of our faculty.” 

“If people are close minded to the idea that there can be a consensual relationship between two adults, I’m afraid we can’t make any traction,” said Grossman, the dean of NYU Medical School. Neel, who would’ve become the second most famous cancer researcher at NYU had Sabatini been hired, tells me, “I find it all deeply disappointing and frightening.” 

As if all this weren’t enough, the NIH started making noise. They’d gotten several anonymous complaints about Bar-Sagi. She has never had any complaint about her in her entire career. Her apparent crime appears to have been initiating the conversation with Sabatini. 

Last week, NIH officials sent NYU a letter questioning Bar-Sagi’s ability to provide a safe environment for trainees. “It’s a pretty interesting message,” said Grossman. NIH also informed the university that it was auditing Bar-Sagi’s involvement in over $500 million in grant money that it had awarded to NYU. Most of that, $470 million, is for a study on long Covid. 


Sabatini told me has a recurring nightmare: He’s trapped in the Whitehead building when he discovers he’s not allowed to be there. He frantically tries to get to an exit, but he never makes it out. In real life, he has no idea what became of his lab, or the millions of dollars of equipment and reagents there, or the half-finished experiments including projects on neurodegeneration and ovarian cancer. Most everyone has left.

Sabatini spends his days shuffling around, watching Netflix, caring for his 11-year-old son and taking calls from lawyers. He got some job offers, from China, Russia, and the United Arab Emirates—places that don’t care about the things he’s accused of. Knouse is now an assistant professor of biology at MIT, and she runs her own lab at the Koch Institute for Integrative Cancer Research, named after the late MIT alum and conservative mega-donor David H. Koch following a $100 million gift.

One wonders whether the very rich people shoveling piles of money into these institutions have any idea about what’s going on within them. 

At the protest, I met Tulsi Patel, a postdoc at Columbia. Patel tells me about a new bullying policy at Columbia, which she helped to write, to deal with “power-based harassment” that doesn’t fall into the already illegal categories like sex and race-based harassment. “We recommended calling it the Office of Conflict Resolution, just to make it sound like a chill thing, like it’s about resolving conflicts,” Patel said. The provost is reviewing the proposal. 

Grossman, the dean of NYU’s medical school, talks a lot about, “listening to our community” and “believing in the process,” but the protestors don’t really care about any of that. They’re playing a different game. They know that if they make enough noise, if they claim enough “harm,” NYU— or any other school that brands itself as inclusive or progressive—will give in. And even if Sabatini were hired, no one would have worked with him. It would have been social suicide to.  

Many of the researchers and postdocs I spoke to pointed out that, as scientists, it’s essential to look carefully at all the evidence and to leave no stone unturned. The way the Whitehead and MIT conducted their investigation into David Sabatini runs counter, they say, to the scientific method itself. It also sends a clear message: That ground-breaking research takes a backseat to an ideal of social purity, and that subjective truth is the only truth that matters.

“In my lab, there were two criteria we always strived toward; that the discovery is fundamentally true, which means proving it in many different ways, and that it’s new,” Sabatini said. “Everyone talks about your truth, and my truth. Physically, chemically, there’s only one truth.”


If you appreciate our investigative journalism about stories others overlook, please become a paid subscriber today:



Read the whole story
cherjr
1 day ago
reply
48.840867,2.324885
bogorad
2 days ago
reply
Barcelona, Catalonia, Spain
Share this story
Delete
Next Page of Stories